Page 47 - Безвременье

Д. Барабаш. «Безвременье»

Видимо, здесь не случайно использовано часто повторяемое Иосифом Бродским сло-
вечко «распад». Помните, у веницианского виртуоза:

Еще нас не раз распнут
И скажут потом: распад.

Общая судьба всех поколений – переработавшись, стать гумусом, плодородным слоем,
на котором вырастут невиданные диковинные цветы нового, чтобы, в свою очередь, лечь рано
или поздно в землю. Это закон жизни.
Автор нашей поэмы, не отступая от традиции, сетует от лица стареющего поколения
на время, в котором приходится жить:

Раньше люди ненароком,
Попивая горький чай,
Говорили о высоком
И о главном невзначай.
А теперь важнее нету
Темы чем «твоё – моё»…

Всё это так. Но где прячутся истоки важного для многих стремления представлять себя
сверхуспешными и сверхбогатыми? Судя о людях, мы часто исходим из ошибочного пред-
положения, что человек стремится к счастью, хотя множество людей, напротив, хотят быть
несчастливыми и пытаются всех вокруг сделать таковыми. В несчастье и неустроенности своей
и близких, в болезнях, боли и смерти, в гневе, ненависти и обиде, в невежестве и отсутствии
мысли для таких людей затаилась особая прелесть, которая и дает им силу длиться, создаёт
видимость жизни. Это кажется странным, нелепым, но это так. И автор, бросив взгляд на их
чаянья и страхи, замечает:
Что гадать, у вашей кошки путь мудрей и краше сны.
Цепочка тварь-тварность-творение-творчество-творец часто обрывается, едва начав
выстраиваться. Воссоздание, сотворчество Вселенной, осознанное и интенсивное проживание
каждого момента своей жизни возможны только, когда разорван круг животного автоматизма.
Читаешь книгу, не видя сути, – глаза проскальзывают по строчкам, пальцы листают страницы,
но смысл прочитанного не постигается, сюжет не запоминается, мысль витает где-то далеко –
этот повседневный автоматизм жизни знаком многим. Но все ли пытаются его преодолеть?
Рассказчик, от лица которого ведется повествование, совершенно неожиданно и для
себя, и для читателя в ходе мистической инициации просыпается, получает опыт осмысленной
жизни. Его проводником в новый мир, паче всякого чаяния, становится главный герой произ-
ведения. Так находит объяснение прозвище «чёрный ангел», которым в первых строках поэмы
его награждает автор.
Инициация (а это трудно назвать иначе) повествователя происходит без какой-либо под-
готовки, предуведомлений, как-то буднично. Речь, судя по тексту, идет именно о гностической
традиции и для автора, очевидно трезвомыслящего и далекого от эзотерики, этот опыт оста-
ётся чем-то необъяснённым, до конца не переработанным, неосвоенным.
Впрочем, это обыденное недоумение вновь обращённого: что делать с открывшимся зна-
нием, будто пришедшим из ниоткуда, но тем не менее переживаемым достовернее, убедитель-
нее и предметнее, чем собственное существование? Нам новый опыт автора и рассказчика
(в поэме они часто сливаются) именно этим и интересен – немного наивной (а другой и быть
не может) попыткой описать словами неизъяснимое.

47