Незадолго до ухода друга
в мистерию света и духа,
безвозвратно, совсем, без призрачных материализаций,
мы говорили о том, что нелепо
заставлять нас, пока мы туточки,
думать о деньгах, хлебе и водке,
погружать в социальные отношения,
наподобие жёлтой уточки
в таз для голеньких малышей,
избавляющихся от вшей
подсознания, преодолений голоса,
напоминающего о смысле жизни
и призрачности вещей,
если лишить их тени, стремящейся в образ
огромного мира, моря, пира,
радости, секса, железа,
издающего звуки бескрайней,
огня, облизывающего кромки каждого дня,
воды легчайшей в чугунной ванне,
принимающей тело в себя всецело,
тебя, меня.
Какое нам, в общем-том круге, дело
до выживания, выжидания, вня,
то есть внемля другим шевелениям выси,
улыбке домашней рыси,
стремящейся к счастию биссектрисе
человеческого угла,
в котором врут рвут на половинки добра и зла,
и капают истин слезинки с ребра весла
по глади растаявшего карьера,
куда тебя так и не занесла холера,
так и не щелкнулись под памятником Володарскому,
который единственный, может быть, и гнал нам в дар волов
сквозь дурацкие тысячелетия войн и дворцовых отрав,
к трону беззубых пьяниц,
чтоб мы пару самых лихих оседлав,
поскакали к созвездию Водолея
по Куракиной даче, лучи елея,
когда труба апокалипсиса зовёт
и ангела и злодея,
целующего в губы
теплоцентрали трубы,
надувающие белые резиновые облака,
чтобы мы положились на их бока
и поплыли по небу на слониках и дельфинах,
дымя сигариллами, чокаясь красным вином,
в холщовых туниках,
в сандалиях на босоногу
и девушки провинциальные
бесхитростно сексуальные
посылали нам воздушные поцелуи с матушки тать землицы,
ты так и не доехал, не дождался войны, конца света,
краха цивилизации супермаркетов,
с самого краешка сиганул в бескрайнее
и смотришь теперь оттель,
улыбаясь, в иллюминатор иллюзий,
плющишь нос о стекло сакральное,
пучишь глаза клоуну.
Ну-ну!
Друг, оставь покурить.
Мне теперь одному?
Только Долька
любви не позволит
пойти ко дну.