Лефортово
Если гадать по ладони правой руки,
положив на нее Москву,
то у ложбинки под большим пальцем –
стечение важных линий,
определяющих продолжительность жизни,
женитьбу, судьбу,
рисующих кресты, треугольники, звезды,
хвост павлиньих возможностей
из-под большого пальца, показывающего ништяк.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 509
Так вот, мельком, прожив одну жизнь молодым
до какой-нибудь старости,
оглянешься оттуда туда, где как будто бы молод,
и кивнешь себе вновь, будто знаешь, что будет и было,
и оттуда себе подмигнешь с неуклюжей печалью.
И поди разберись кто ты, где ты, в какие эпохи,
что ты видишь насквозь, что пронзает тебя
от рожденья до смерти, и обратно от смерти к рожденью,
и снова пронзает тебя.
Где ты молод, где стар,
где ты весел, где грустен, печален,
где влюблен, где обманут,
где пьян, где предательски трезв.
И натянешь Москву как перчатку на девичью ручку
и пытаешься снова холодным дыханьем согреть.
Красный бархат шершав и назойлив,
как и память о байковом прошлом,
пальцем водишь и водишь
по тем же знакомым местам,
на себя озираясь,
себе представляешься пошлым,
и от взгляда оттуда
пытаешься спрятаться сам.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 487
Отец сетовал, что его обожают вороны.
Пойдет прогуляться вечером с дамой в тени тополей,
так они обязательно насрут на фуражку или погоны –
счастливили, бля, безжалостно,
что в Киеве, что в Москве или опальном Оше.
Потому, подходя к ветвистым деревьям,
он грозно кашлял, хохотал, хлопал в ладоши.
Они взлетали. Кружили над ним и над ней.
И прицельно серили, знать, чтобы водились гроши.
Отец был жизнелюбив и радостен неспроста.
Его пометили белым серой эпохи каркающие гады.
Когда он умер, его награды
я продал нумизматам
около таганского моста,
чтобы дотянуть до следующей зарплаты.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 400
Под мостом таксопарк,
где и в сухой закон, и в промозглую скуку ночь,
можно белой купить у водил за червонец драный.
А Москва-река – огромадный живой крокодил,
под Кремлевской набережной шевелит пупырчатой кожей.
Хищный гад ползет, вихляя ленивым на вид хвостом,
в фонарях двоится, Лужники огибает нежно.
Ничего не подозревая влюбленные парочки целуются у реки.
Целовался когда-то и я в гормональном бреду, конечно,
чтоб зачать себя же, ха, и снова ему скормить,
любоваться речкой, мраком ея упиться,
то шерстить по суше, то в жиже болотной плыть,
то собой притворяться, то с земноводным свыться.
Крокодилы, вы скажете, в наших краях не живут,
от морозов мрут в ильичовых горах
и от страха дохнут в виссарионовых чащах…
Милой сердцу отчизне вечно
пророки лгут,
но как же мерзавцы врут, безупречно,
лучше, чем настоящее.
Наша, признаться, самая,
из выпавших мне земель,
напитками цвета радуг, ласками асфальтовых осязаний,
жаром пустых побед, мелом святых Емель,
грузом хмельных планид, трепетом притязаний.
Алчущий неба спрут. Щупальца шарят в бездне…
Как тут пророки врут –
вот верится, хоть ты тресни!
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 448
Здесь гармонично всё: и желудь, и свинья;
работа и семья; Ромео и Джульетта;
и море, и Гомер.
Нет спичек в коробке. Так что же в нём гремит?!
Тряси и слушай страшные секреты.
Встречал ли ты свинью хоть раз в тени дубрав?
Средь вековых стволов бродил один по воле?
Живую гладил фрю?
Прикуривал от спички на ветру?
Да, были свиньи в наше время.
Не то, что нынешнее племя...
Теперь у каждой свиньи - отдельный апартамент с гаджетом.
Жмёшь мокрым пятаком на диодную кнопку –
и сразу из хромированного раструба в стразах,
из цифрового рога изобилия, образно говоря,
вываливается кормовой брикет
с полным букетом
питательного вещества и витамина.
Жри – сколько поместится,
набирай продуктовый вес.
Свет и тепло комфортного порядка
чутко дозируется электронными датчиками
для каждой особи персонально -
по упитанности, возрасту и прыти.
Счастливые хрюшки в кибернетическом блаженстве
жиреют на радость добропорядочным свиноедам.
Наконец-то сбылись революционные мечты
люмпенов всех времен и наций.
Гламурный век!
Уютный инкубатор!
Москва моя, цветущий Улан-Батор,
свободой опьяняющий Пхеньян.
Купи – продай. Назови букву, угадай 6 цифр,
играй и выигрывай в мобильном раю
контракт-хрю, грант-хрю,
нобелевскую премию-ю-ю-ю.
Маркетинг – всемирная религия успеха,
общечеловеческая идеология позитива
всасывает в себя
разношерстные прежде прослойки народонаселений
и выдувает из обратного отверстия
моно-фактурное серое полотно увесистой плотности.
Вот он! Идёт с вывернутыми для нежности наружу ботексными губами,
вцеловывая конфессии, культурности, национальные интересы
и сексуальные ориентации без разбору!
В узбекском TV вещании - узбекские
битлы, меркури, пугачевы, блестящие.
В туркменском – туркменские.
В монгольском – монгольские.
Макдональдс – законодатель модов.
Работа и семья, Ромео и Джульетта -
поголовная графоманетизация масс
и частная перкуссия бочки,
осуществляемая изнутри:
бом-бом-бом-бом…
Вечерний звон.
Представь, решишь пройтись по Александровскому саду,
восхититься скульптурами мегрельского Боттичелли,
присесть с эскимо на скамеечку, в тени векового дуба,
весь такой - с оттопыренным мизинцем,
в штиблетах, слепящих солнце.
Прикусишь антикварную спичку,
романтично поцыкивая соседним фарфорным зубом,
и кривишь рот в мужественной полуулыбке.
Чуть поодаль секьюрити любуются одуванчиками,
закатив глаза слушают трели чижиков,
и среди этой идиллии из пузырей фонтанной радости,
вдруг, выпрыгивает взаправдашняя розовая свинья
размером с гиппопотама московского zoo,
подмигивает тебе понимающе,
урчит бесстрашно, вертит башкой,
окропляя твоё лицо и штиблеты искристыми брызгами,
прёт, причмокивая, в тень того самого дуба,
под которым ты гармонируешь с жизнью,
летит, можно сказать, на крыльях желания
к своему, изнывающему от сладострастия
долгожданному желудю.
То-то же!
Тут, конечно, как же иначе, пуф-пах, стрельба,
свинью изрешечивают, героев награждают,
вручают почетно, под музыку, стуча каблуками,
со всей помпезностью, подобающей случаю,
и, как это принято, откуда ни возьмись,
выплывают столы со скатерками
на тоненьких белых ножках,
изящно в коленях присогнутых
в барочном реверансике,
под песнопения, и пляски
местных эстрадных див, королей рок-н-ролла,
лауреатов голоса,
победителей репперских батлов,
приглашенная элита, чинненько так,
помявшись с туфли на туфлю для приличия,
рассаживается,
все излучают подобострастную прелесть,
приноравливаются к вилкам и ножикам
золоченого серебра,
беря их пальцами с осторожной аристократичностью,
проговаривают быстренько, про себя,
заготовленные шутки и здравицы,
если, вдруг, случаем, огреет вниманием Он,
подсядет нечаянный рядом
или поведёт в твою персонь жёлтой своей бровищей
и, мало кто, понимаешь ли, позволит себе
аж целую рюмку запрокинуть залпом
– пригубливают в щечку,
как первоклассницу
на торжественной линейке города Хрюнинска
Хрюнинской же школы специального назначения,
имени того самого Хрю.
Короче,
силовые министерства озадачены инцидентом,
вводится красный режим террористической опасности,
нашествие свиней, возникающих ниоткуда,
в неподобающих местах,
приравнено к национальному бедствию,
учреждаются департаменты по отлову
и скоропостижному обезвреживанию
вольных нежвачных парнокопытных
во всех губерниях и весях
снисходительно демократичной
и безжалостно бдительной державы,
тут же, разумеется:
штат, бюджет, сметы, гранты, контракты
и пр., что следует.
Здесь гармонично всё.
И желудь, и свинья –
всё движимо любовью.
Да, что б я так шутил.
Мне вовсе не до шуток,
постмодернистских слез с весны идут дожди,
когда б я знал, когда пускал газетных уток*, –
что те обрящут плоть и встанут у кормил.
Вот делай вид теперь, что так оно и надо,
что, вроде, всё путём, и ты здесь - ни при чем.
Как школьник тупишь взгляд и мнёшься виновато,
и жмешь к щеке плечом, и жмешь к щеке плечом.
* Когда б я знал, в юношеском запале воображая политических селезней и важных газетных клуш, что они материализуются в средневековом отчаянии человеческого величия, сказочно воспарят на олигархическом или чиновном поприще и станут в отместку усталым смыслам прагматично выжимать из реальности диковатое всеядное фантасмагорическое о ней представление, цинично и чудовищно-справедливо утверждая его одиноко возможным в бушующей мировой многополярной раздвоенности.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 542
О, девяностые!
Паранойя моей безутешной радости.
Утром, что, жив еще.
Вечером - до беспамятства.
Адреналин черпай жестяными ведрами.
Когда братцы с холуйскими мордами
получают в лапы наган и бейсбольную биту -
враз становятся сильными, умными, гордыми.
Те, кто наверху управляли людскими потоками
(как им казалось),
не обладали стальными коками
(как оказалось).
Так - пофукали, сяк - поокали
и очко сжалось.
Грязевые потоки
стали вилять высокими
дяденьками, отстёгивая им на старость.
В банде должен быть вожак,
которого боится стая,
на каждый шорох – пух-пах,
за прямой взгляд – Косая.
Она-то, всё, что начиналось весело,
в конечном счете и уравновесила.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 426
Герман* рисовал осень,
чавкающую грязь, голые ветки,
скребущиеся в каменное небо, сдирая ногти.
Герман рисовал первый боязный снег и мороз,
прихвативший слегка
смрад коричневый пастбищ людских.
Мы озимые сеем.
А зимы здесь жутко длины...
Доживут ли ростки в мёрзлой хляби
до дальнего лета?
Кто увидит их там, за пределами смутных веков?
* Алексей Герман, режиссёр фильма «Трудно быть Богом».
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 394
Вызвали. Стул привинчен к полу.
- Присаживайтесь.
Сами сознаетесь или помочь?
- В чём? - спрашиваю. – Я не против
признаний. Только ими и разговариваю
сам с собой, поскольку остальным
обитателям наших геополитических раздолий
и лингвистического бурления на согласных
не хватает терпения до конца фразы,
ищущей выход из ею же сложносочинённых
коридоров, создающих кристаллические вкрапления
в монолиты чёрного бесконечного.
Записывайте, пожалуйста, можно без знаков,
без препинаний, опуская вводные,
я всё с удовольствием после заверю.
Так вот, с той стороны
целлофан истерзан иголками
чистого разума,
словно я в чёрном помятом
пакете из гипермаркета
несу флуоресцентную лампу
с мобильным зарядным устройством
и сквозь микроскопические проколы наружу
пробивается её шизофренический свет
с голубоватым оттенком районной поликлиники.
Если вчитаться в рисунок на шелестящей поверхности,
то из блистательных дырочек
проступят будущие вершины созвездий,
соединенные грубым резцом
допотопной фантазии,
символизируя тайную от себя самой закономерность
наскального граффити больших
непреложных доселе беспорядковых чисел
так, что оказываешься не снаружи,
а внутри того черного пластика,
наблюдающим свет, цедимый вовне,
сквозь микропроколы бессознательной тишины.
Так происходит перетекание, просеивание внешнего
в сокровенное и обратно из внутреннего, замкнутого
в то, что по ту, неведомую, казалось бы, сторону,
до тех пор, пока не становится неотличимым
одно от другого и только тонкая плёнка
чёрного пластикового пакета
из перекрёстка, пятерочки или дикси
формирует реальность, овеществляет иллюзии,
задаёт им границы
конкретных потребностей,
отметая абстрактные нагромождения,
притянутые за уши для того,
чтобы сотворить, наконец-то, нечто
из абсолютного ничего,
сжимая его протяжный свист
в осязаемую весомость.
Подозреваю, что такое сотворение
может случиться только благодаря
налетевшим в дверную щелку
пылинкам прошлых воплощений,
развеянных сквозняком блуждающей иронии.
Вы пишите?
Сразу, пока не забыл,
хочу пожелать вам искреннего
спасибо за стул,
судя по всему, жёстко привинченный к полу.
Надеюсь, и стол закреплен
чугунными скобами к доскам,
и лампа приклеена эпоксидной смолой
к белотелой столешнице.
Вижу, дверь на надёжном засове,
потому и не клацает челюстью.
Только держите, пожалуйста, крепко или
хотя бы прижмите рукой,
облокотитесь, как бы в пытливой задумчивости,
на папку с моим личным делом.
Весьма ненадёжная субстанция, надо заметить.
Вспорхнёт – и лови её всюду, разом по всем
закоулкам хохочущей памяти,
склонной к тому же кривляться
на волнах неприличных созвучий
и прятаться там, где ни в коем нельзя, даже вам.
Пока не поймают за крылышки в сахарной пудре
и не приторочат булавкой к фанерной основе
хранители вектора времени в трёх перспективах.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 465
Одиночество – счастье или наказание?
Перебирая жизнь по ниткам и узелкам,
ни с того, ни с сего очутился в Казани я,
бредущим по гранитному скату на речной вокзал.
Держу равновесие, помахивая руками.
Чёрная речка плещется в белой пене -
окурки, стаканчики из-под мороженного, рыбьи потроха,
нога скользит по камню, и я, как лыжник с трамплина,
съезжаю в пучину, цепляясь глазами за облака,
за блестящие радостью бортики теплохода,
за моряка в снежном кителе,
с пуговицами из латунных солнц…
Плюх, и мокрая темнота, гнилью пахнущая свобода,
Волга-матушка в радужных катушках
и разводах мазутных кольц
надо мною смыкает время, играя лучистой гладью,
ни желаний, ни страха, смиренно иду ко дну.
Но хватают за волосы, тянут наружу гады,
неужели не видят, как здорово я тону.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 419
В детской книжке про Ленина
помню картинку: одиночная камера,
похожая на каюту космического корабля,
из серого пластика, эргономичная,
без острых углов. Там он лепил из хлеба
чернильницу, наливал в неё молока,
макал в него обгрызенную спичку
и убористо писал ею на полях,
втискивал беглые мысли
между каменных строчек разрешенной
к прочтению Библии
и, ехидно похихикивая,
сочинял грозные революционные
воззвания к массам рабочих, крестьян
и особенно к тем из них,
кто сумел чему-нибудь поучиться
в церковно-приходских школах,
либеральных гимназиях
и запальчивых университетах,
но если, на цыпочках, охранник
подкрадывался к двери космолёта
и клацал оцинкованным глазком,
Ленин быстро засовывал чернильницу в рот
и, блаженно жуя, бормотал «Отче наш»,
упираясь лукаво глазами в священную книгу.
Молоко высыхало, скрывая курчавые страсти
молодого вождя между ветхозаветных
развалин.
А когда он потом возвращал,
эту Библию Крупской,
навещавшей его в казематах
по праву супруги,
и, согласно режиму, охранники мяли страницы,
корешок отрывали, форзац подрезали ножами,
проверяя на случай, запрятанной в толщах крамолы,
он смотрел на них с нежной улыбкой,
мальчишеским взором
полным святости кроткой, раскаяния,
простоты,
прикусив кончик спички
больными от ссылок зубами,
мол, всё так, да не так,
ха-ха-ха, хе-хе-хе, хи-хи-хи.
Получив тайный труд,
дама в чёрном – в ближайшую церковь
залетала, крылатыми юбками хищно шурша,
чтоб на десять копеек купить
шесть елейных свечей,
а потом занавесив окно
пыльной комнаты красных вечерей,
заперев трёхпудовую хриплую дверь
на чугунный засов
и заткнув замочную скважину
штопанным синим подследником,
жадно над свечкой нагревала
страницы, исписанные молоком,
пока не проступал стремительный,
по-вороньи картавящий почерк
революционного вождя над
тополиными, голыми,
остриженными ветками
библейских литер в революционных бескозырках,
равняющихся налево, на знамя,
и по-матросски гордо
поворачивающих головы
в след за глазами,
плывущими вдоль строгих рядов и колонн:
- Здравствуйте, товарищи, бранибранцы!
- УУУ-рррр-а! УУУУУ-ррр-а! УУУУ-рррр-ааааа!
Разносилось над площадью эхо далёких парадов.
Крупская старательным, школьным почерком,
где каждая «о» разевала рот от восторга,
от удивления или коварных прозрений
переписывала слово в слово,
чтобы часами позже,
когда спустится на Петербург
промозглый вечер
и к ней сбредутся мрачные тени
в надвинутых на сверкающие глаза кепках,
читать им вполголоса, раскашливая шипящие,
а страшные гости будут судорожно
шевелить желваками на мускулистых лицах,
сжимать кулаки и то и дело
помахивать ими грозно
немому, непроглядному, чёрному
целлофановому пакету, из которого
сквозь микроскопические дырочки
пробивается наружу свет
флуоресцентной лампы…
Как вдруг, затрясётся земля,
и пойдут купола малиновой зыбью,
и Ленин в своём одиночном космическом броневичище,
круша на взлёте гранитные стены буржуйских чертогов,
скажет: "Поехали!"
И махнёт рукой,
и воспарит над Петропавловкой,
вознесется над Лефортово
по-бесьи хихикая и бесцеремонно будя,
задремавших было, усталых казённых ворон.
- Просьбы, пожелания есть? - спрашивают.
- Есть, - говорю, - выдайте мне, пожалуйста,
хлеба, молока, спички и Библию.
Стандартный набор узника для искреннего покаяния.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 429
Мой то ли двоюродный, то ли троюродный дедушка
(не по крови дедушка, а по его жене),
в славном русском городе Киеве
изобрел-таки хеликоптер,
чудо-машину,
приснившуюся Леонардо да Винчи
задолго до...
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 493
В одиночной камере сходишь с внешнего ума,
нарезанного по стальному стержню сюжета,
густо смазанному солидолом
важных дел, встреч, решений, поступков,
постукивая о металлическую ножку кровати
алюминиевой ложкой аллюзий
надоедливо медленный джаз
толстогубого афро
американца
и вращаешь с ним во рту одну и ту же натужную ноту
ууурлиуууууууу.
Солидарность узников одиночных камер,
отшельников, пустынников, душегубов,
маньяков, пророков, революционеров,
провозвестников нового света и всяких
пускателей крови из переполненных
пузырьками змеящихся томно вен,
цирюльников человечества -
затягивает в одну чернокожую песню
по-русски звучащую
подсвистывающим на иголке басом Шаляпина:
«Эгей, ухнем, ещё ухнем пшшш,
Эгей, ухнем пшшшш, уууууууухнем,
пшшшш, ухнем,
ууууууууу…»
Выскакивают, было, расписные балалаечники,
но время тянет их в обратную
и вместо радостных тринь-динь-динь, бренди-брей,
шери-бренди, шери-бренди,
боже ж мой, завывает
скулящий низами сахарный тростниковый блюз
ууууууууур-лююююю-лююююю…
Досадное замедление.
Почему православие, а не вуду? -
Оттопыривается от стержня острый стальной завиток.
И тут же резьба начинает винтиться шипче:
Пш-пш, чпок-чпок, опс-опс
и вступает, что бы вы думали?
Правильно! – Милый уму и совести русский рэп:
ритмические позвякивания
не рабских-арабских, а золотых цепей
на шоколадных шеях, изрезанных потными реками
околокриминальных дрыгов…
Афрокорни России торчат из пушкинских ноздрей.
Не туда, не туда вы бежите
от корпоративных побоищ,
дети древних племён
и по прежнему юных народов.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 405
Моцарт, выпрыгивающий за пределы
нахлобученного на лоб неба,
зелёным кузнечиком
с декорными глазками фаберже
и усами дали длиннющими,
и там-тадам,
куда взмыл,
в запределье
рассыпается в саранчу,
на тысячи сереньких особей
пляшущих хачатуряна
саблями задниц, сверкающих злобно
над границами предосознаний,
в тучу сгущается
на золотые посевы,
кружит
над розовосолнцеворотом,
разинутым в нежность,
твердея,
обретает предметность,
допустим,
ленинской кепки,
насупленной на мигание
алчущих всего, чего зуб неймёт,
запрыгивает ему на пимпочку
тонкопятьем цепливым,
бьёт мускулистыми лапками,
и вокруг собственной,
взвивается ловко,
куда нам и не,
наворачивает спиральки
трелями металлических певчих,
но неизменно весело:
тир ли тир ли тир ли тьююююююсь.
Замирает,
как будто, и нет.
И там уже, в том,
надвселенинском тьююююсь
по капельке выстукивает:
ту-та,
типа, живой,
и опять измывается
над обалдевшими в своём занизовье
разявками.
Издевательский Моцарт.
Есть и у мысли эмоции,
спектр которых несчетен.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 484
Спичечный коробок синагоги
трясется над ухом Бульварного,
над красной раковиной кремлевской стены.
Слышите треск?
Это спорят вполголоса, меряясь коленами
Израилевы сыны.
Мавзолей – мраморная беруша,
с резиновой куколкой Acherontia atropos* в сердцевине,
ватные шарики склепов – хранители тишины.
То вьюга свистит, то звенит проводами стужа
и лыбится Стиксом по площади ботоксный рот луны.
Пушка на мочке уха торчит сережкой,
Гоголь пугает мальчиков из кустов.
Вот она! Кажется, грянет сейчас свобода,
дунет в стекляшки арбатовских парусов!
...и пронесется в Кутузовский, злобно лая,
вой красно-синих лампочек, скрежет жал…
Кто вам сказал, что она должна быть другая?
Кто вам все эти глупости обещал?
– Я обещала!
– А кто ты скажи такая?
Песенка, девка с хвостиком, дым костра?
Я не такая, скажешь опять, другая,
типа не с этой улицы, дочь посла?!
Поздно вихляться, деточка, ты попала,
здесь не канают сказки про то добро...
– Я ничего такого им, дяденьки, не обещала,
все что хотите дяденьки, камешки, серебро.
Только не надо, пёрышками не надо,
я ведь люблю вас, дяденьки, я ведь для вас на всё.
– Девочке сотку виски и плиточку шоколада…
Вот и всего романтики: выжатые инстинкты –
фреш на подносе к завтраку.
Бросишь нечаянный взгляд
на своё отражение в том подносе,
в тонких морщинках, вырезанных по металлу,
под игривыми капельками разбрызганных страстей,
подумаешь, зачем ты здесь
нарисовался полусогнутый,
в белых перчатках, в облегающем ляжки трико,
в напомаженном парике
расфуфыренный нелепее официанта
ресторана "Турандот" на Тверском?
Неужели вот ради этого случайного
эксгибиционистского изгиба,
еле заметной улыбки в уголке безучастных губ
и стоило всё придумывать, завивать в сюжеты,
наблюдать внимательно как растут,
делать засечки по каждому из поколений
на камне, на глине, на обоях, на дверном косяке,
по миллиметру, по дюйму, до сорока колен,
чтобы поймать себя в странной позе,
с подносом на левой руке
перед четырехлетним мальчишкой
с чупачупсом державы, зажатом в кулачке,
с лицом, изображающим мудреца, старца,
властителя, самодержца, Бога,
ввинчивающего пальчик в ушную раковину Кремля?
Я – земля, я своих обожаю питомцев.
Вот напридумывал, раскинул споры
световых грибниц.
Медуза мысли с разноцветными щупальцами,
способная растворяться и обретать форму,
светиться и гаснуть, быть и не быть
во всём и всем, перетекая,
из того что вне, в то, что внутри,
наблюдая со всех времен, под всеми углами,
танец мысли над бездной,
ютящейся в черном целлофановом пакете
сетевого супермаркета "Азбука вкуса".
Одиночество развлекает себя перебором физиономий,
тасует карточные колоды поколений,
считает светящиеся точки на мятой черной плоскости,
дребезжит мельхиоровой реальностью
в плацкартном подстаканнике,
на никелированном подносе с
гранёным фужером фреша из сельдерея
или борщевика в зыбкой руке официанта
ресторана "Пушкинъ",
бликует глазками коктейльных фей
за соседним столиком.
Почему бы сегодня ему не покружить
между спящих ворон,
чтоб в каком-то Лефортово чертовом,
богом забытом,
выбирать между двух идентичных по мерзости, зол –
одиночкой и общей,
подогнав шестеренки реальности,
пружинки ее механизмов,
заставляющих тикать часы на рубиновых родинках,
к невозможной, казалось бы, роскоши,
черт побери, – к праву выбора
между двух, в общем-то, равных пристанищ.
Если вы ругаете кого-то,
предполагая в нем качества противоположные,
тем, которые вы ругаете, вы вводите в заблуждение
и себя, и тех, кто вас слышит, и тех, кого вы ругаете,
подразумевая в них то, чего в них, с большой вероятностью, никогда и не было.
На тюремном дворе, напротив столовой, в углу,
куда выплескивали помои и бросали одноухому Ваське
рыбьи кости и потроха, вырос гигантский укроп.
Упираясь листьями в бетонные стены,
он пробился сквозь трещину в асфальте,
расширил ее, вздыбил твердь,
и за один солнечный месяц,
вымахал метра на полтора,
раскинулся шестью куполами
белых, приторно-гнилостных цветочков
с тысячами лепестков,
ощетинился ядовитыми иголками стеблей и листвы,
точно также, как и три миллиона лет тому,
на том же месте,
он же,
глаз Божий
без памяти, имени,
часть единого разума.
Что ему до смены ландшафтов и климатов,
до зубастых зверушек, пробегающих мимо столетиями…
Ну, допустим, Лефортово, год две тысячи третий,
тридцать третий, три тысячи тридцать седьмой,
девятьсот двадцать первый…
Короче, Лефортово, осень,
купола пожелтели, последний росток запоздалый,
приютившись к стволу озирает стихающий мир.
Васька ждет у помойного бака дрожайщую крысу
и глазами сверкает, и ухом последним ведет.
Тихо так, что услышишь, как возле ложатся снежинки…
Отплывающий мир в свете желто-немых фонарей,
протянувших колючие тени к подножиям сумрачных стен.
Тополя по периметру, голые черные ветки,
настороженный сон воронья между бешеных звезд.
Коридоры в тюрьмах удобно строить
по форме латинской буквы V
или римской цифры V.
Еще лучше, если к ней примыкает с другой стороны,
такая же буква V или цифра V.
Тогда получается десятка хронограф Х.
И, в какую из половинок не посмотрит тюремщик,
в ту и посыплется песок времени,
стражу предписано уделять пристальное внимание каждому коридору.
Так и крутится он между двух пятёрок,
уравновешивая песок, останавливая, тем самым, время,
следит, чтобы никто не вырвался
из-под чугунных засовов
реальности, в которую угодил.
Нет лучше мест, чем те,
где останавливается время,
для проведения чистых экспериментов,
без клубящейся примеси суетной пыли.
Надо самому дозировать,
по спичке, по песчинке,
вбрасывать детали, предметы, лица
и смотреть, как они врастают в кристалл событий,
исторических перипетий, политических безобразий.
Можно потом расчленять мгновенья,
ловить их на каждой стразе,
почти так, как это делает гигантский укроп,
Heracléum – борщевик**.
Хера се!
Любой, конечно же,
из потаенных искателей,
окажись он на месте надсмотрщика, в центре хронографа,
только дай ему волю нарушить
правила архитектурных пропорций,
законы гравитации –
развернет пятерки веером, пустит шаром,
деля пустоту на несчетные множества.
И когда накроит во всех плоскостях,
накуролесит, набесится,
научится видеть продолы все разом – единовременно,
наблюдать за покоем и равновесием,
окажется, наконец, в одной из беспризорных галактик,
давно потерявшим представление о реальности,
сжатой до хрупкого шарика,
до потёртой монеты, подноса, фужера,
фреша, из только что сорванной страсти…
А значит, если хотим задержаться здесь,
нам надо себя ограничить
устоями местных приличий,
законами здешних наук,
стремлением к значимым целям,
и верой во всё, что и все.
* Бабочка Мёртвая голова.
** Три названия одного и того же растения.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 420
С ваших слов капает сладкий яд иронии.
Я и сам готов шутить над собой, потому как это
единственный достойный выход из этого места,
где мы с вами оказались.
Другие – прочно заперты.
Вы, насколько я мог заметить, литератор,
комичнее того – не брезгуете рифмой, ритмом,
в чем смысла по нынешним временам нет никакого.
Если раньше каждая кухарка
могла-таки управлять государством,
то теперь она пишет стихи,
не говоря уже о бывших
каменщиках, токарях,
слесарях, пахарях,
молотильщиках, доярах.
Согласитесь, завидная компания бывших.
Последней каплей абсурда будет,
если я, насидевшись с вами, начну рифмовать
и строчки равнять рядами,
как в общем-то уже бывало:
помните, один кувырнулся сюда в конце прошлого века
и вышел поэтом Осеневым.
Кто здесь крестит
такими обидными для мужчины фамилиями?
Скажите мне, как вам в мире
поголовного безумия словоблудством
представляется ваша художественная персона?
Не желаете ли славы? Почестей? Стадиона?
Самой обыденной плотской любви с особями противоположного пола?
Представьте, вы здесь страдаете, а они стонут
там за дверьми –
рвут волосы, извергаются…
Сомневаюсь, что таким счастьем вас можно завлечь.
Так какого же хрена вам еще то нужно?
Вы пали ниже некуда, взлетели – куда не нужно,
и сами не знаете какого хрена вам нужно.
Шутите тут, издеваетесь надо мной,
как над последним своим читателем,
как над последней своей страной.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 518
Ходишь, ходишь по улице неизвестно откуда известного имени,
и не подозреваешь, что его носитель
не только подписывал расстрельные списки,
но и сам сидел не единожды, был заговорщиком, подвоёвывал,
стишатами баловался, скабрезные песни пел, срамных баб ебал,
обожал шебутные компании - жил, одним словом,
и умер от закупорки артерии, не дотянув до 50.
Если вы хвалите кого-то искренно, подразумевая в объекте или субъекте качества, нуждающиеся в поощрении, надеясь стимулировать их развитие своей горделивой похвалой, вы вводите в заблуждение
и себя, и тех, кто вас слышит, и тех, кого вы хвалите, подразумевая то прекрасное, которого в нашей реальности, возможно, и не бывает вовсе.
Вы, судя по вашему возрасту и ухоженности кожных покровов,
не раз бывали на улице имени этого забубенного поэта,
политического ссыльного, высокопоставленного комиссара,
запойного весельчака и балагура, соратника Сталина,
Валериана.
- Какого Валериана?
- Куйбышева Валериана!
- Улица Куйбышева? Что-то предательски знакомое,
вертится перед глазами и растворяется в густом тумане.
- Она же Дмитровка.
- Дмитровское шоссе?
- Да нет же. Кстати, вы замечали, что выражение
"да нет", таинственным образом напоминает
фамилию автора "Божественной комедии" с её презабавным адом
и расфуфыренным раем, так вот,
это словосочетание - утверждение и отрицание в одном союзе,
очень занимает иностранных студентов,
приезжающих в наши широты практиковаться
в русской разговорной речи.
Не всякий европейский ум в состоянии уместить
в поле зрения сразу две стороны одной монеты.
И когда они спрашивали, как такое возможно,
профессор Пушкинского института Зимберштормский,
тайно состоявший на секретной службе
в соответствующем управлении,
приглаживая седые курчавые бакенбарды,
отвечал им покровительственно подмигивая:
чтобы постичь внутреннюю логику русского языка -
читайте, а лучше учите наизусть,
великого Данте и всё, что смущало вас
в нашем образе выражения как будто бы мыслей
откроется в тихой прелести
дуалистического созерцания.
Данте - прекрасный учитель русского сокровенного.
- Вспомнил. Конечно, Большая Дмитровка,
за Большим же театром, бывшая Пушкинская.
- А вот и нет. Нас влечет не большая, а другая Дмитровка. Совсем другая.
Но уж, если вспомнили Большую, то не кажется ли вам странным,
что приятную русскому духу Пушкинскую переименовали назад.
Решили, видимо, что начеканенному
в бронзовых истуканах Александру Сергеевичу,
с которым по вездесущести
раньше могли сравниться
разве что Ленин с Иосифом Виссарионычем, -
а теперь исключительно внутренний мир Зураба,
достаточно будет отпущенной от щедрот задротов площади в центре.
Пусть тускнеет не огранённым алмазиком в бульварном кольце,
между Тургеневым и Тимирязевым
(славная парочка, согласитесь, достойный декор на колечке),
пока не забудется вовсе за полной ненадобностью
в цифровом идиотизме грядущего.
- Соврали. А как же Высоцкий, раскинувший руки трагично.
- Так он затерялся в деревьях и смотрит в другую,
в обратную пушкинской сторону. Он ретроспективен,
как сам утверждал.
Приглядитесь, они на доске равновесий,
скейтбордом бульвара летят над сиреневой бездной,
и кружат, и видят, как это ни странно,
одну и ту же реальность на ломком изгибе Мебиуса.
Не перегнуть бы.
- Конечно же, Дмитровская, рядом с Бутырской.
- Тьфу, тьфу, тьфу... На ночь глядя не стоит такие места поминать.
Здесь не сахар, но там! Если б Данте сменил на квадраты
и кубы из бетона и слизи свои кучевые круги,
то, пожалуй, и вышла б Бутырка - императрица тюрем.
Есть, конечно, и хлеще, но в ней поражают масштабы.
- А Кресты?! - тогда что, Император всея пенитенциарии?
Питер крестится знатно и дразнит
саднящей любовью свою дорогую подругу.
- Если б милый волшебник, Зураб, изваял эту парочку в бронзе,
Бутырку с Крестами в императорском блеске,
проработав детально и выпукло, как он умеет,
их правдивые лица, с чертами народных красавцев,
трон бы в форме герба СССР над которым
двухголово парит никакой не орёл, а, родная до боли ворона,
но такая большая, что крылья отринули небо
от земли, отмахнулись, что б важным делам не мешало занудством.
Водрузить этот памятник там же, на Пушке, напротив
Александра Сергеевича и кинотеатра "Россия".
- Тимирязев с обрубленным пальцем, лилипутий фонтан и венчальная церковь,
опупевший домжур, пентагон, керамзитный Арбат...
- Пропустили театр Розовского - славное место у Никитских ворот...
Но, куда вас несет, боже ж мой?
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 426
А я иду шагаю по Москве.
Солнце играет в седых усах поливальных машин
на улыбчивом выглаженном лице улицы пролетарского писателя Горького.
Телесно-розовые тени домов.
Курьерская юность.
Контора, в которой служу,
начинается на улице, того самого Куйбышева,
бывшей Дмитровке, в переулке,
врастает в низкорослые домики незапамятных веков
длинными коридорами, кабинетиками, зальчиками…
Так как я никогда не углубляюсь в ее разветвлённую сеть,
не погружаюсь дальше фойе
и курьерского кресла в тёмном углу,
меня так и называют – мальчик, который спит в углу,
бюрократические коридоры в моем сне
тянутся на сотни километров,
секутся, петляют, опутывают всю Москву.
Вполне возможно, что все госконторы города
связаны секретными перемычками, тоннелями,
линиями правительственного метро,
сведения о котором являются тайной
под особым грифом, во всяком случае так утверждает
мой друг – репортёр газеты «Метростроевец»,
а он-то знает достоверно – не раз спускался
в адские недра столицы, имея соответствующее
удостоверение и специальный допуск.
Там, под землёй, текут реки в булыжной шкуре,
высятся неприступные скалы в податливом для буров песчанике,
от храма к храму петляют подземные ходы древних монахов,
под торговыми рядами прячутся потайные склады контрабандистов,
а в царских катакомбах по сей день живут
семьи белогвардейских офицеров, скрываются
беглые преступники и пленные немцы.
Под землёй носятся на бешеной скорости
поезда призраки по секретным тоннелям
между Кремлем, Старой площадью, Лубянкой,
Арбатом, Поклонной горой, Юго-западом
и Соснами.
Это центры силы СССР,
за которыми пристально следят все разведки мира.
Не рискуя нечаянно подорвать основы строя,
что-нибудь проболтать повсеместным шпионам,
я изучал потаенные связи по разрешенным маршрутам
соединяя разные точки снаружи:
добираясь от крыльца до крыльца,
от приемной до приемной
зигзагами поверхностного транспорта,
шурша потёртым целлофановым пакетом
с казённой корреспонденцией.
В конторах, независимо от ранга –
будь то министерство Культуры
или сортировочный пункт ржавой железнодорожной станции
встречал одинаковый запах бумажной пыли, и те же лица,
с проблесками погасших в молодости улыбок,
женщин в строгих нарядах, которым одна только радость –
улизнуть из тягучего ритма служебных обуз и напиться
индийского чая с шоколадной конфетой,
с каким-нибудь Мишкой на Севере,
болтая о детях и финских сапожках,
которые давеча в Гуме,
так такая, представьте, очередь,
что её хвост вылез на Красную площадь
и смешался с другой очередью – в Мавзолей.
Люди запутались и уже не знали зачем стоят:
поглазеть на мёртвого Ленина или финскими сапогами.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 373
С утрачества боялся слова редактор.
Слышалось: революционное, ретроградное, тракторное, реакторное.
Позже пошли социальные примеси:
нравственные, идеологические,
пенитенциарные, патологоанатомические.
Первый редактор, которого я увидел
соответствовал всем перечисленным выше приметам.
В газете "Метростроевец", напротив моей курьерской службы,
репортерил юный балагур и центровой повеса,
внук двух бывших министров СССР
и, вообще, очаровательный чел - Лёшка,
лучший друг отрочества.
Он же и подкинул мне вакансию,
сорвав объявление на двери соседней конторы.
И вот, поднявшись по скрипучей деревянной лестнице
на редакционный этаж, приоткрыв обшарпанную дверь,
я оказался в небольшом зале, заваленном серо-желтыми подшивками.
За круглым столом, занимавшим полкомнаты,
сидел человек с землистым лицом,
морщины гуляли по нему в негодовании, десятибалльным штормом,
играли мясистым носом и низкими надбровными дугами.
В руках - не рукопись даже, а гранки, как я позволил себе догадаться.
Он подносил их к глазам, кхекал,
хмурился, хватал шариковую ручку
и начинал быстро что-то писать на странице.
"Правит", - подумал я, "По всему видно - главный редактор!".
Мне было указано жестом на стул напротив и предложено
ожидать репортёра Лёшу.
Редактор отшвырнул пачку листов
и взял в руки газету.
Искоса, чтобы не выдать постороннего любопытства,
я стал вглядываться в правку.
И, о Боже! Она оказалась чудовищна!
Во всех буковках "о" серединка была старательно заштрихована
синими чернилами*.
Господи, не пугай меня так буквально! –
взмолился я мысленно и тут появился улыбчивый Лёшка:
- Знакомься, это Василий Иванович, наш редакционный
сумасшедший курьер. – Он, именно так и сказал, "сумасшедший"
при нём, но это уже не имело значения.
Образ моего первого редактора состоялся
и, сколько потом не повидал я редакторов,
сколько сам не рядился в их шкуру,
Василий Иванович так и останется первым,
самым точным и лучшим воплощением.
* Бедная Крупская!
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 413
Москва прирастала торговыми рядами,
базарными площадями, рынками, гостиными дворами,
ночлежками и кабаками.
Расширялась кольцами, паутиной –
ветошные нити, хрустальные и скобяные,
теплые и ледяные,
а в центре не паук, а кристалл ощетинился,
зырит бойницами башен, высится стеной неприступной,
по свисту времени меняя свое обличье:
дерево – на белый камень,
камень – на красный кирпич коралловый.
Площади мостились булыжником,
улицы застилались досками,
бревенчатые постройки каменели,
рядились в заграничные стили, цвета,
поражая изящными излишествами.
По Москва-реке баржами подвозили товар с окрестностей,
приходили корабли заграничные и купеческие суда.
Муравейник большого базара с кристаллом на маковке.
Между торгом великим, пьянством и сном,
люд посматривал в небо,
вспоминал о крадущейся смерти, о вражьих угрозах,
о смыслах своего человеческого
в толкотне и гомоне торговых рядов.
Эта память трудна,
а бывает и вовсе несносна,
если ей не подкинуть начертанных свыше задач,
не представить кого-то
над бьющей баклуши землею,
кто следит за людьми, направляя их жизни на свет.
Над земными хоромами высились Божии храмы,
куполами вонзаясь в покойную негу небес.
Каждой улице - церковь.
Хорошая, видно, торговля
шла по старой Москве, раз повсюду цвели купола.
Я чертил твои карты задолго до улиц и скверов
в теплом сладостном сне.
Просыпаясь снаружи времен.
В цифровом зазеркалье, летящем исполнить желанье -
стоит только помыслить - срывай тридепринтовый плод,
наслади свой пронизанный синими иглами разум
вкусом цитруса, тмина,
терпкой пылью степного вина краснодарского края,
горькой клюквой карельских дремучих глазатых болот
и кедровым надрезом металла, смолой Зауралья…
Только было б кому ощутить этот сказочный вкус.
Или в смрадных трущобах Варварки в невкусное время,
где ютились впотьмах под полами скрипучих домов,
чтобы утром на грудь короба и кричать петухами,
зазывая купить кренделей, свиристелок, баклуш.
В коробейных рядах с расчумазой счастливою мордой
пробираться глазеть на кареты парчовых бояр,
на гнедых жеребцов, с завитыми хвостами,
несущихся в кремлевскую раковину, туда, где
завывает море, кружат смерчи, блещут молнии,
вершатся войны, революции, перевороты –
то младенца зарежут, то яду тирану плеснут.
Так, бывало, посмотришь с одной из заносчивых башен
на окрестное время, на то, что меняется впредь,
и – в салазках с горы, по лефортовским топям на Нижний,
а с боков то леса, то повыжженные пустыри.
Обожаю Москву за ее круговую поруку,
как не прыгай – прижмет и приучит губами к сосцу,
я не Ромул и Рэм, но как братья, люблю эту суку,
защемившую память меж двух электрических клемм.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 428
Когда-нибудь после праздника.
Сдутые темы о вечном мечутся по асфальту
вялыми воздушными шариками;
белые морщинистые лица бьются о бордюры,
купаясь в трамвайной пыли.
Жарко. Мутит моралями, откушанными на фуршете.
Прохожие медлят.
Чей-нибудь зад, непременно, виляя перед тобой,
указывает путь к метро.
В ноздрях - навязчивый аромат цветочных духов
и одеколонов с крепким спиртовым выдохом.
Натужный новояз антинавозен по заключению ВОЗ, но!
Кривоватый, хромоватый, перебинтованный,
на ходулях цвета радуги, сигналящей свободу,
со шкатулкой очаровательных бессмыслиц под мышкой.
Новозык, выпрыгивает за вниманием
шнытким пуделем с хозяйского поводка
за огрызком глазированного марципана
в оторопелой руке нимфетки.
Каждый круг внутри другого круга
на Чистопрудной выглади
безуспешно стремится выкатиться за границы прежнего,
поприжать его своим кольцом,
но постепенно первый перетекает во второй, сливаясь,
и вот уже четвертый, пятый, тысячный
повторяют всё ту же гимнастику величия,
сальто-мортале с надувными гирями на цирковую арену,
то в лебедино-белых выпуклых лосинах,
то в коротких штанишках с индейской бахромой,
то с завитыми от счастья чубами
или в антипомпезном, сереньком –
грустные клоуны, худыши с загадочным смыслом,
обведенным фиолетовыми подглазицами.
И тягают, тягают бутафорские гири
на потеху снующим кругами будничных грёз
по каменным функциям корпоративных обочин.
Особая прелесть для наблюдателя -
узнавать в пешеходах
партерных старичков и старушек,
театралов, выкрикивающих: «Браво!»,
«Вот оно – новое! Браво!», «Бис!».
Не смотрите на них с опаской,
не шарахайтесь, не протискивайтесь бочком.
Их укусы подобны мокрым поцелуям.
Ничего, кроме нежности.
Есть ли оно – это новое под луной?
Новое, о котором так звонко трещат попрыгунчики
Чистопрудных кустарников над тополиной водой?
Современник улыбается белозубо
колоннадой фасада. Приподнимает шляпу.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 400
Я понимаю не всё, что вы говорите,
но догадываюсь почти обо всём,
что вы хотели сказать.
Существует люфт между тем,
что вы говорите и тем,
что я считываю с ваших слов.
От лёгких несоответствий
сказанного вами и понятого мной,
в зазоре, возникает приятная дрожь, вибрация,
которую вы, видимо, и называете мыслью.
Интерпретируя ваши слова на свой лад,
я начинаю думать.
Или вы воздействуете на меня
изощренной гипнотической техникой,
что сделать достаточно просто,
потому что мы априори находимся
в состоянии транса? Тюрьма. Тишина.
Полумрак. Камера на две персоны -
купе поезда с зарешеченными окнами,
несущегося в никуда, выражаясь, в вашем,
поэтическом стиле.
Несмотря на вероятность скрытого
воздействия на моё сознание,
я поддаюсь ему с непривычной лёгкостью,
и даже с удовольствием потому,
что всё, чего мне стоило бояться в реальности –
уже случилось.
Новая, нематериальная или
надматериальная реальность,
которую вы рисуете теперь, мне интересней той,
оставшейся в надоблачном прошлом.
Психиатрические опасности,
которыми, несомненно, изобилуют ваши речи
и, особенно, образы, из них возникающие,
меня не пугают. Какой они могут причинить вред
бывшему корпоративному божку,
сброшенному с Олимпа власти?
Там, на вершине, действуют другие законы,
неведомые прозябающим внизу.
Уголовный, гражданский, арбитражный, трудовой кодексы -
это лава подножий, и если тебя окунули
в языки её пламени,
вскарабкаться к прежним высотам
можно только вырядившись в лохмотья мученика,
пострадавшего за высокие идеалы,
за гуманизм и социальную справедливость.
У меня другое амплуа. Цинизма, пожалуй, хватило бы,
но азарта и жажды власти,
спирающей дух восторгом садиста,
волчары, пасущим овечье стадо, уже недостаточно.
Мыслить и править – две вещи несовместные,
как гений и злодейство, если перефразировать,
а то, что там называется мыслью,
прислуживает звериному чутью:
где поднять хвост, где поджать,
где оскалить зубы, где присесть и высунуть язык,
где вцепиться в глотку, кому отстегнуть, с кого взять,
где спрятать, где перепрятать спрятанное…
Так с небольшими отличиями было и при Иванах,
и при Александрах, и при Николаях,
и при Сталине, и при Брежневе…
Иногда подмешивался компонент веры
в наместника Божьего, в Справедливость
или, как сегодня, во всемогущий Маркетинг.
Вера – лучшее лекарство от вредной совести,
щемящей изредка грудь и мешающей работе.
Иначе и быть не может
в жёсткой системе равновесий, чуть ослабишь хватку -
и ты, в лучшем случае, здесь, в Лефортово,
лежишь, вспоминаешь любимую поговорку
весёлого товарища Сталина:
«Молодец против овец,
а против молодца – сам овца»,
и слушаешь шизофренический поток сознания
милого инопланетянина, врачующего твою паранойю.
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 397
И мне доводилось воображать себя причастным к власти,
получившим негласное право влиять на порядки,
нашептывать царям идеи, рисовать пути воплощений,
незаметно визирить в тени государевых кресел,
но на первом же сопоставлении с реальностью
на голове, как шишка, вскакивал
заливистый колпачок с бубенчиком,
в руках белебердикала балалайка
или, опостылевшей шлюшкой,
вешалась на шею электрошарманка
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 488
Вы, для своего времени,
хорошо образованный человек,
с избыточной мерой цинизма для того,
чтобы выглядеть умным
в кругах, представляющих власть,
взгляни вы на себя теперешнего
лет через двадцать,
а через двести, а через пятьсот,
удосужите ли вниманием?
А если, все-таки, вдруг,
отыщите себя в толщах пыли,
то каким предстанет уровень
вашей нынешней просвещенности
и степень вашего цинизма?
А гипербола вашей важности?!
Представьте, что вам вот выпало жить бесконечно долго
от этой встречи в Лефортово
до забытых в будущем цифр.
Каким вы будете выглядеть в своих же глазах?
И какою мерою станете измерять
значение собственной, некогда, персоны?
Я, всего лишь, к тому, что чины и заслуги,
а тем паче ученые звания,
и, как это не комично оттуда звучит, научные труды…
Будет ли вообще существовать то деление
на линейке вашего продолжения,
которым вы являлись до момента заключения сюда,
и, тешите себя тем, что станете вновь?
Согласитесь, забавная шутка.
Почему бы нам вместе над нами
не посмеяться оттуда,
где мы только что посмели себя вообразить?
Это ли не величайшее из удовольствий,
отпущенное смертным,
то есть тем, у которых
отмечен забвения час?
Смерть страшна прежде тем,
что себя ты представишь реальным,
соразмерив с масштабами вечности.
В этом смысле бессмертие каждой трепещущей твари
вручено, словно дар, при рождении.
Ах, эти масштабы!
Если с ними играться,
то можно дойти до греха.
Соразмерить, допустим,
снующего ныне тирана
с тем тираном, который воздвиг пирамиды в пустыне
или в дикой Сибири построил гигантские ГЭС.
И тотчас обнаружите странную закономерность –
чем бездарнее царь, тем число бесполезных смертей,
словно в подлой пропорции – геометрично высоко.
Что же мерить прикажете?
Воплощения божественной мысли или смерть на другой,
опустившейся в бездну руке?
До политик ли мне?
До сведения ль счетов с землею?
Я ж ее полюбил до утробы.
Я тот золотарь,
что готов пить с колен её сточные воды,
и с помоек питаться,
и строить, и мыслить, и быть.
Я люблю эту землю последней возможной любовью.
Кто бы дал мне другой,
ослепленной страстями любви,
окрыленной желаньями, верой, дыханьем свободы…
Но приходится жить на свои.
Я бы мог вас спросить...
Но боюсь в тишине не услышу
ваш ответ за пределами роли,
которую сам давно заучил на зубок,
и готов, если что, на подмену.
Если ж вырваться нам за пределы обыденных тем,
отряхнувшись от формул,
навязанных ходом событий,
то опять монолог.
И поди, разорви эту нить
- Категория: Лефортово
- Просмотров: 539
Подробнее: Глава I. Если гадать по ладони правой руки