А я иду шагаю по Москве.
Солнце играет в седых усах поливальных машин
на улыбчивом выглаженном лице улицы пролетарского писателя Горького.
Телесно-розовые тени домов.
Курьерская юность.
Контора, в которой служу,
начинается на улице, того самого Куйбышева,
бывшей Дмитровке, в переулке,
врастает в низкорослые домики незапамятных веков
длинными коридорами, кабинетиками, зальчиками…
Так как я никогда не углубляюсь в ее разветвлённую сеть,
не погружаюсь дальше фойе
и курьерского кресла в тёмном углу,
меня так и называют – мальчик, который спит в углу,
бюрократические коридоры в моем сне
тянутся на сотни километров,
секутся, петляют, опутывают всю Москву.
Вполне возможно, что все госконторы города
связаны секретными перемычками, тоннелями,
линиями правительственного метро,
сведения о котором являются тайной
под особым грифом, во всяком случае так утверждает
мой друг – репортёр газеты «Метростроевец»,
а он-то знает достоверно – не раз спускался
в адские недра столицы, имея соответствующее
удостоверение и специальный допуск.
Там, под землёй, текут реки в булыжной шкуре,
высятся неприступные скалы в податливом для буров песчанике,
от храма к храму петляют подземные ходы древних монахов,
под торговыми рядами прячутся потайные склады контрабандистов,
а в царских катакомбах по сей день живут
семьи белогвардейских офицеров, скрываются
беглые преступники и пленные немцы.
Под землёй носятся на бешеной скорости
поезда призраки по секретным тоннелям
между Кремлем, Старой площадью, Лубянкой,
Арбатом, Поклонной горой, Юго-западом
и Соснами.
Это центры силы СССР,
за которыми пристально следят все разведки мира.
Не рискуя нечаянно подорвать основы строя,
что-нибудь проболтать повсеместным шпионам,
я изучал потаенные связи по разрешенным маршрутам
соединяя разные точки снаружи:
добираясь от крыльца до крыльца,
от приемной до приемной
зигзагами поверхностного транспорта,
шурша потёртым целлофановым пакетом
с казённой корреспонденцией.
В конторах, независимо от ранга –
будь то министерство Культуры
или сортировочный пункт ржавой железнодорожной станции
встречал одинаковый запах бумажной пыли, и те же лица,
с проблесками погасших в молодости улыбок,
женщин в строгих нарядах, которым одна только радость –
улизнуть из тягучего ритма служебных обуз и напиться
индийского чая с шоколадной конфетой,
с каким-нибудь Мишкой на Севере,
болтая о детях и финских сапожках,
которые давеча в Гуме,
так такая, представьте, очередь,
что её хвост вылез на Красную площадь
и смешался с другой очередью – в Мавзолей.
Люди запутались и уже не знали зачем стоят:
поглазеть на мёртвого Ленина или финскими сапогами.