Москва прирастала торговыми рядами,
базарными площадями, рынками, гостиными дворами,
ночлежками и кабаками.
Расширялась кольцами, паутиной –
ветошные нити, хрустальные и скобяные,
теплые и ледяные,
а в центре не паук, а кристалл ощетинился,
зырит бойницами башен, высится стеной неприступной,
по свисту времени меняя свое обличье:
дерево – на белый камень,
камень – на красный кирпич коралловый.
Площади мостились булыжником,
улицы застилались досками,
бревенчатые постройки каменели,
рядились в заграничные стили, цвета,
поражая изящными излишествами.
По Москва-реке баржами подвозили товар с окрестностей,
приходили корабли заграничные и купеческие суда.
Муравейник большого базара с кристаллом на маковке.
Между торгом великим, пьянством и сном,
люд посматривал в небо,
вспоминал о крадущейся смерти, о вражьих угрозах,
о смыслах своего человеческого
в толкотне и гомоне торговых рядов.
Эта память трудна,
а бывает и вовсе несносна,
если ей не подкинуть начертанных свыше задач,
не представить кого-то
над бьющей баклуши землею,
кто следит за людьми, направляя их жизни на свет.
Над земными хоромами высились Божии храмы,
куполами вонзаясь в покойную негу небес.
Каждой улице - церковь.
Хорошая, видно, торговля
шла по старой Москве, раз повсюду цвели купола.
Я чертил твои карты задолго до улиц и скверов
в теплом сладостном сне.
Просыпаясь снаружи времен.
В цифровом зазеркалье, летящем исполнить желанье -
стоит только помыслить - срывай тридепринтовый плод,
наслади свой пронизанный синими иглами разум
вкусом цитруса, тмина,
терпкой пылью степного вина краснодарского края,
горькой клюквой карельских дремучих глазатых болот
и кедровым надрезом металла, смолой Зауралья…
Только было б кому ощутить этот сказочный вкус.
Или в смрадных трущобах Варварки в невкусное время,
где ютились впотьмах под полами скрипучих домов,
чтобы утром на грудь короба и кричать петухами,
зазывая купить кренделей, свиристелок, баклуш.
В коробейных рядах с расчумазой счастливою мордой
пробираться глазеть на кареты парчовых бояр,
на гнедых жеребцов, с завитыми хвостами,
несущихся в кремлевскую раковину, туда, где
завывает море, кружат смерчи, блещут молнии,
вершатся войны, революции, перевороты –
то младенца зарежут, то яду тирану плеснут.
Так, бывало, посмотришь с одной из заносчивых башен
на окрестное время, на то, что меняется впредь,
и – в салазках с горы, по лефортовским топям на Нижний,
а с боков то леса, то повыжженные пустыри.
Обожаю Москву за ее круговую поруку,
как не прыгай – прижмет и приучит губами к сосцу,
я не Ромул и Рэм, но как братья, люблю эту суку,
защемившую память меж двух электрических клемм.