Спичечный коробок синагоги
трясется над ухом Бульварного,
над красной раковиной кремлевской стены.
Слышите треск?
Это спорят вполголоса, меряясь коленами
Израилевы сыны.
Мавзолей – мраморная беруша,
с резиновой куколкой Acherontia atropos* в сердцевине,
ватные шарики склепов – хранители тишины.
То вьюга свистит, то звенит проводами стужа
и лыбится Стиксом по площади ботоксный рот луны.
Пушка на мочке уха торчит сережкой,
Гоголь пугает мальчиков из кустов.
Вот она! Кажется, грянет сейчас свобода,
дунет в стекляшки арбатовских парусов!
...и пронесется в Кутузовский, злобно лая,
вой красно-синих лампочек, скрежет жал…
Кто вам сказал, что она должна быть другая?
Кто вам все эти глупости обещал?
– Я обещала!
– А кто ты скажи такая?
Песенка, девка с хвостиком, дым костра?
Я не такая, скажешь опять, другая,
типа не с этой улицы, дочь посла?!
Поздно вихляться, деточка, ты попала,
здесь не канают сказки про то добро...
– Я ничего такого им, дяденьки, не обещала,
все что хотите дяденьки, камешки, серебро.
Только не надо, пёрышками не надо,
я ведь люблю вас, дяденьки, я ведь для вас на всё.
– Девочке сотку виски и плиточку шоколада…
Вот и всего романтики: выжатые инстинкты –
фреш на подносе к завтраку.
Бросишь нечаянный взгляд
на своё отражение в том подносе,
в тонких морщинках, вырезанных по металлу,
под игривыми капельками разбрызганных страстей,
подумаешь, зачем ты здесь
нарисовался полусогнутый,
в белых перчатках, в облегающем ляжки трико,
в напомаженном парике
расфуфыренный нелепее официанта
ресторана "Турандот" на Тверском?
Неужели вот ради этого случайного
эксгибиционистского изгиба,
еле заметной улыбки в уголке безучастных губ
и стоило всё придумывать, завивать в сюжеты,
наблюдать внимательно как растут,
делать засечки по каждому из поколений
на камне, на глине, на обоях, на дверном косяке,
по миллиметру, по дюйму, до сорока колен,
чтобы поймать себя в странной позе,
с подносом на левой руке
перед четырехлетним мальчишкой
с чупачупсом державы, зажатом в кулачке,
с лицом, изображающим мудреца, старца,
властителя, самодержца, Бога,
ввинчивающего пальчик в ушную раковину Кремля?
Я – земля, я своих обожаю питомцев.
Вот напридумывал, раскинул споры
световых грибниц.
Медуза мысли с разноцветными щупальцами,
способная растворяться и обретать форму,
светиться и гаснуть, быть и не быть
во всём и всем, перетекая,
из того что вне, в то, что внутри,
наблюдая со всех времен, под всеми углами,
танец мысли над бездной,
ютящейся в черном целлофановом пакете
сетевого супермаркета "Азбука вкуса".
Одиночество развлекает себя перебором физиономий,
тасует карточные колоды поколений,
считает светящиеся точки на мятой черной плоскости,
дребезжит мельхиоровой реальностью
в плацкартном подстаканнике,
на никелированном подносе с
гранёным фужером фреша из сельдерея
или борщевика в зыбкой руке официанта
ресторана "Пушкинъ",
бликует глазками коктейльных фей
за соседним столиком.
Почему бы сегодня ему не покружить
между спящих ворон,
чтоб в каком-то Лефортово чертовом,
богом забытом,
выбирать между двух идентичных по мерзости, зол –
одиночкой и общей,
подогнав шестеренки реальности,
пружинки ее механизмов,
заставляющих тикать часы на рубиновых родинках,
к невозможной, казалось бы, роскоши,
черт побери, – к праву выбора
между двух, в общем-то, равных пристанищ.
Если вы ругаете кого-то,
предполагая в нем качества противоположные,
тем, которые вы ругаете, вы вводите в заблуждение
и себя, и тех, кто вас слышит, и тех, кого вы ругаете,
подразумевая в них то, чего в них, с большой вероятностью, никогда и не было.
На тюремном дворе, напротив столовой, в углу,
куда выплескивали помои и бросали одноухому Ваське
рыбьи кости и потроха, вырос гигантский укроп.
Упираясь листьями в бетонные стены,
он пробился сквозь трещину в асфальте,
расширил ее, вздыбил твердь,
и за один солнечный месяц,
вымахал метра на полтора,
раскинулся шестью куполами
белых, приторно-гнилостных цветочков
с тысячами лепестков,
ощетинился ядовитыми иголками стеблей и листвы,
точно также, как и три миллиона лет тому,
на том же месте,
он же,
глаз Божий
без памяти, имени,
часть единого разума.
Что ему до смены ландшафтов и климатов,
до зубастых зверушек, пробегающих мимо столетиями…
Ну, допустим, Лефортово, год две тысячи третий,
тридцать третий, три тысячи тридцать седьмой,
девятьсот двадцать первый…
Короче, Лефортово, осень,
купола пожелтели, последний росток запоздалый,
приютившись к стволу озирает стихающий мир.
Васька ждет у помойного бака дрожайщую крысу
и глазами сверкает, и ухом последним ведет.
Тихо так, что услышишь, как возле ложатся снежинки…
Отплывающий мир в свете желто-немых фонарей,
протянувших колючие тени к подножиям сумрачных стен.
Тополя по периметру, голые черные ветки,
настороженный сон воронья между бешеных звезд.
Коридоры в тюрьмах удобно строить
по форме латинской буквы V
или римской цифры V.
Еще лучше, если к ней примыкает с другой стороны,
такая же буква V или цифра V.
Тогда получается десятка хронограф Х.
И, в какую из половинок не посмотрит тюремщик,
в ту и посыплется песок времени,
стражу предписано уделять пристальное внимание каждому коридору.
Так и крутится он между двух пятёрок,
уравновешивая песок, останавливая, тем самым, время,
следит, чтобы никто не вырвался
из-под чугунных засовов
реальности, в которую угодил.
Нет лучше мест, чем те,
где останавливается время,
для проведения чистых экспериментов,
без клубящейся примеси суетной пыли.
Надо самому дозировать,
по спичке, по песчинке,
вбрасывать детали, предметы, лица
и смотреть, как они врастают в кристалл событий,
исторических перипетий, политических безобразий.
Можно потом расчленять мгновенья,
ловить их на каждой стразе,
почти так, как это делает гигантский укроп,
Heracléum – борщевик**.
Хера се!
Любой, конечно же,
из потаенных искателей,
окажись он на месте надсмотрщика, в центре хронографа,
только дай ему волю нарушить
правила архитектурных пропорций,
законы гравитации –
развернет пятерки веером, пустит шаром,
деля пустоту на несчетные множества.
И когда накроит во всех плоскостях,
накуролесит, набесится,
научится видеть продолы все разом – единовременно,
наблюдать за покоем и равновесием,
окажется, наконец, в одной из беспризорных галактик,
давно потерявшим представление о реальности,
сжатой до хрупкого шарика,
до потёртой монеты, подноса, фужера,
фреша, из только что сорванной страсти…
А значит, если хотим задержаться здесь,
нам надо себя ограничить
устоями местных приличий,
законами здешних наук,
стремлением к значимым целям,
и верой во всё, что и все.
* Бабочка Мёртвая голова.
** Три названия одного и того же растения.