В одиночной камере сходишь с внешнего ума,
нарезанного по стальному стержню сюжета,
густо смазанному солидолом
важных дел, встреч, решений, поступков,
постукивая о металлическую ножку кровати
алюминиевой ложкой аллюзий
надоедливо медленный джаз
толстогубого афро
американца
и вращаешь с ним во рту одну и ту же натужную ноту
ууурлиуууууууу.
Солидарность узников одиночных камер,
отшельников, пустынников, душегубов,
маньяков, пророков, революционеров,
провозвестников нового света и всяких
пускателей крови из переполненных
пузырьками змеящихся томно вен,
цирюльников человечества -
затягивает в одну чернокожую песню
по-русски звучащую
подсвистывающим на иголке басом Шаляпина:
«Эгей, ухнем, ещё ухнем пшшш,
Эгей, ухнем пшшшш, уууууууухнем,
пшшшш, ухнем,
ууууууууу…»
Выскакивают, было, расписные балалаечники,
но время тянет их в обратную
и вместо радостных тринь-динь-динь, бренди-брей,
шери-бренди, шери-бренди,
боже ж мой, завывает
скулящий низами сахарный тростниковый блюз
ууууууууур-лююююю-лююююю…
Досадное замедление.
Почему православие, а не вуду? -
Оттопыривается от стержня острый стальной завиток.
И тут же резьба начинает винтиться шипче:
Пш-пш, чпок-чпок, опс-опс
и вступает, что бы вы думали?
Правильно! – Милый уму и совести русский рэп:
ритмические позвякивания
не рабских-арабских, а золотых цепей
на шоколадных шеях, изрезанных потными реками
околокриминальных дрыгов…
Афрокорни России торчат из пушкинских ноздрей.
Не туда, не туда вы бежите
от корпоративных побоищ,
дети древних племён
и по прежнему юных народов.