Я понимаю не всё, что вы говорите,
но догадываюсь почти обо всём,
что вы хотели сказать.
Существует люфт между тем,
что вы говорите и тем,
что я считываю с ваших слов.
От лёгких несоответствий
сказанного вами и понятого мной,
в зазоре, возникает приятная дрожь, вибрация,
которую вы, видимо, и называете мыслью.
Интерпретируя ваши слова на свой лад,
я начинаю думать.
Или вы воздействуете на меня
изощренной гипнотической техникой,
что сделать достаточно просто,
потому что мы априори находимся
в состоянии транса? Тюрьма. Тишина.
Полумрак. Камера на две персоны -
купе поезда с зарешеченными окнами,
несущегося в никуда, выражаясь, в вашем,
поэтическом стиле.
Несмотря на вероятность скрытого
воздействия на моё сознание,
я поддаюсь ему с непривычной лёгкостью,
и даже с удовольствием потому,
что всё, чего мне стоило бояться в реальности –
уже случилось.
Новая, нематериальная или
надматериальная реальность,
которую вы рисуете теперь, мне интересней той,
оставшейся в надоблачном прошлом.
Психиатрические опасности,
которыми, несомненно, изобилуют ваши речи
и, особенно, образы, из них возникающие,
меня не пугают. Какой они могут причинить вред
бывшему корпоративному божку,
сброшенному с Олимпа власти?
Там, на вершине, действуют другие законы,
неведомые прозябающим внизу.
Уголовный, гражданский, арбитражный, трудовой кодексы -
это лава подножий, и если тебя окунули
в языки её пламени,
вскарабкаться к прежним высотам
можно только вырядившись в лохмотья мученика,
пострадавшего за высокие идеалы,
за гуманизм и социальную справедливость.
У меня другое амплуа. Цинизма, пожалуй, хватило бы,
но азарта и жажды власти,
спирающей дух восторгом садиста,
волчары, пасущим овечье стадо, уже недостаточно.
Мыслить и править – две вещи несовместные,
как гений и злодейство, если перефразировать,
а то, что там называется мыслью,
прислуживает звериному чутью:
где поднять хвост, где поджать,
где оскалить зубы, где присесть и высунуть язык,
где вцепиться в глотку, кому отстегнуть, с кого взять,
где спрятать, где перепрятать спрятанное…
Так с небольшими отличиями было и при Иванах,
и при Александрах, и при Николаях,
и при Сталине, и при Брежневе…
Иногда подмешивался компонент веры
в наместника Божьего, в Справедливость
или, как сегодня, во всемогущий Маркетинг.
Вера – лучшее лекарство от вредной совести,
щемящей изредка грудь и мешающей работе.
Иначе и быть не может
в жёсткой системе равновесий, чуть ослабишь хватку -
и ты, в лучшем случае, здесь, в Лефортово,
лежишь, вспоминаешь любимую поговорку
весёлого товарища Сталина:
«Молодец против овец,
а против молодца – сам овца»,
и слушаешь шизофренический поток сознания
милого инопланетянина, врачующего твою паранойю.