Вы, для своего времени,
хорошо образованный человек,
с избыточной мерой цинизма для того,
чтобы выглядеть умным
в кругах, представляющих власть,
взгляни вы на себя теперешнего
лет через двадцать,
а через двести, а через пятьсот,
удосужите ли вниманием?
А если, все-таки, вдруг,
отыщите себя в толщах пыли,
то каким предстанет уровень
вашей нынешней просвещенности
и степень вашего цинизма?
А гипербола вашей важности?!
Представьте, что вам вот выпало жить бесконечно долго
от этой встречи в Лефортово
до забытых в будущем цифр.
Каким вы будете выглядеть в своих же глазах?
И какою мерою станете измерять
значение собственной, некогда, персоны?
Я, всего лишь, к тому, что чины и заслуги,
а тем паче ученые звания,
и, как это не комично оттуда звучит, научные труды…
Будет ли вообще существовать то деление
на линейке вашего продолжения,
которым вы являлись до момента заключения сюда,
и, тешите себя тем, что станете вновь?
Согласитесь, забавная шутка.
Почему бы нам вместе над нами
не посмеяться оттуда,
где мы только что посмели себя вообразить?
Это ли не величайшее из удовольствий,
отпущенное смертным,
то есть тем, у которых
отмечен забвения час?
Смерть страшна прежде тем,
что себя ты представишь реальным,
соразмерив с масштабами вечности.
В этом смысле бессмертие каждой трепещущей твари
вручено, словно дар, при рождении.
Ах, эти масштабы!
Если с ними играться,
то можно дойти до греха.
Соразмерить, допустим,
снующего ныне тирана
с тем тираном, который воздвиг пирамиды в пустыне
или в дикой Сибири построил гигантские ГЭС.
И тотчас обнаружите странную закономерность –
чем бездарнее царь, тем число бесполезных смертей,
словно в подлой пропорции – геометрично высоко.
Что же мерить прикажете?
Воплощения божественной мысли или смерть на другой,
опустившейся в бездну руке?
До политик ли мне?
До сведения ль счетов с землею?
Я ж ее полюбил до утробы.
Я тот золотарь,
что готов пить с колен её сточные воды,
и с помоек питаться,
и строить, и мыслить, и быть.
Я люблю эту землю последней возможной любовью.
Кто бы дал мне другой,
ослепленной страстями любви,
окрыленной желаньями, верой, дыханьем свободы…
Но приходится жить на свои.
Я бы мог вас спросить...
Но боюсь в тишине не услышу
ваш ответ за пределами роли,
которую сам давно заучил на зубок,
и готов, если что, на подмену.
Если ж вырваться нам за пределы обыденных тем,
отряхнувшись от формул,
навязанных ходом событий,
то опять монолог.
И поди, разорви эту нить