с облезлой вороной,
вытягивающей предсказания из чёрного целлофанового пакета
потёртого изнутри так, что её глаз,
то и дело моргал и шевелился в окружении других звёзд,
пока она вылавливала сокровенную бумажку
в потустороннем пространстве...
Я раздваивался, оказываясь, на Цветном,
напротив цирка, в обличии угодливого фотографа
в щуплых брючках и клетчатой кепке,
завлекающим безглазых прохожих на портреты
на растакую-то офигенную память
в компании шарманщика с клоунским носом
на венгерской резинке и серой вороной
на пёстром пологом плече:
Получите волшебный бонус -
пророческое напутствие от всевидящей Кари.
- Хари Кришна. Кришна Хари, - вторили рядом,
танцующие в лепестках белых акаций и лотосов,
в звоне колокольчиков и босоногих бубнов.
Слонов из удушливого цирка - на бульвар,
ублажать азербайджанскими фруктами Центрального рынка,
а по главной аллее - испуганный Терри Гильям
на гигантском одноколесном велосипеде с золочеными спицами,
карнавал постмодерна
врезает хрусталики счастья в зрачки ротозеев
по технологии одноногого волшебника -
профессора Фёдорова,
убитого вертолётом девяностых.
Вкручивая между глаз, точнее, чуть выше – в лоб
двадцатикратный зум,
фотостаратель проецирует детали
на заднюю стенку черепной коробки.
Нейроны дождевыми каплями выпрыгивали из лужи мозга,
отбирали детали и впитывали в память.
На скрипучей тележке, левое переднее колесо которой
покрашено солнышком с острыми лучами,
длинноволосый чел в черной робе
и фенечкой на запястье
везет свинцовые слитки к Литературной газете
(свинцовое солнце имеет тревожный оттенок).
Их расплавят, и дождиком будут
выпрыгивать литеры для высокой печати.
Он идет вдоль фасада особняка,
в котором сейчас (тогда) заседало посольство или
представительство третьестепенной страны,
а позже разместится предвыборный штаб «Единой России».
Государственные секьюрити станут играться
в политтехнологов и аналитиков,
социологов и спикеров, в депутатов,
начальников департаментов,
министров и верховных главнокомандующих.
Высокая печать сменится на офсетную,
пробьется цифра,
тиражи стремительно рухнут и
в серых коридорах литературки
воцарится корпоративный дух вертикального порядка.
Но тогда, в те, осыпающиеся с фотоплёнки годы,
еще теплится в полумраке кабинетов
настольными лампами непринужденная жизнь,
греется водка в потайных шкафчиках, черствеет бутерброд
и шебуршит конфета на занюшку
редактору, корреспонденту, сотруднице отдела писем
с очаровательным личиком, толстой попой и печальной судьбой.
Стучат машинки по чёрной ленте,
словно дождь в алюминиевый подоконник
впечатывает в бумагу своевольные фантазии,
завлекалки, интересности, рыболовные крючки,
спрятанные в дрожжевое тесто патриотизма.
Весенний, осенний, летний, слепой, проходящий Цветным.
Так случилось, что здесь солнце всегда шпионит из-за тучи,
подсвечивает детали,
заставляет искриться капли, летящие к задиристой земле.
От того и Цветной, что над ним – выгибаются радуги.
Куда ни пойди от бульвара, винильная память
приютилась в проулках и крутит Вертинского
про Магдалину.
Бедный piccolo bambino.
Ванильный восторг от мещанской пекарни.
Здесь в четыре часа февраля за пятнадцать копеек
продавали с печи кренделя и румяные булки,
и замедленный пар поднимался над выспренней сдобой,
извиваясь иглисто в медовых лучах фонаря.
Тут в морозную ночь, во дворе за зданием
Литературной газеты,
когда Феллини проплывал над Москвой,
на воздушном шаре и прижимал к груди
светоотражатель, похожий на огромную Луну,
в его, полосующем небо, луче,
на глазах двадцатилетнего студента,
разгребавшего снег, за жильё и копейки,
из подъезда пятиэтажки вышла обнаженная дама
с идеальной античной фигурой
и длинными сияющими в лунном свете,
распущенными волосами.
Она босиком подбежала к уцелевшему
в первозданности снегопада сугробу,
бросилась в него и каталась в ледяных хлопьях
заливаясь волшебным, нечеловеческим хохотом.
- Alto! Alto! Sonoro! –
визжал Феллини с Луной в руках
из корзины воздушного шара,
пока девица не вспорхнула и
перепрыгивая с ножки на ножку
не скрылась за коричневой деревянной дверью подъезда,
которые в те времена еще не запирались.
Любовь насквозь пронзила сердце юного дворника.
Это была любовь к искусству.
К нематериальным воплощениям в материальном мире.