Каждая грань соприкасается с гранью,
является гранью другого шести...
Углом - к углу.
Каждой гранью
соприкасаюсь с гранью,
каждым углом с углом.
И целым с другой становится каждая грань.
Каждая грань - грань двух шестигранников.
И это на плоскости, а там - чем нежней накренишь,
тем пушистее сфера,
тем шерстиней
шестерёнки.
Такое пространство, такое время,
такое расслоение времени и пространства -
шарами на шару.
Шарман.
Наполнишь соты, помножишь шесть,
возведешь в квадраты, в степени n.
Есть ли что вне?
Вен?
Вневеняемость.
Есть ли что внутрь?
Сизый голубь сидит под Москвой, урлыча
вдохновение майских утр.
Слухового окна шестигранник в подтеках краски,
(Шехтель что ли?)
в наплывах помета голубинного,
рисующих дальность распрелестных стран,
в дождевых, обжаренных солнцем брызгах,
в пыльце позалетних лип.
Пазолини?
Пазлы.
Желто-серые стекла, линзы мировоззрения.
Одинцово.
Голубь у слухового окна,
дребезжащей тепло-Москва ли.
Полно выкать. Привыкнуть пора бы.
Сизый дождь его перьев завис,
лишь пульсирует жалко
между сызранью серой и кляксами желтых ночей.
Брызги зябко трясутся в пространстве.
Движенье руки, дворников - по лобовому, сонливого взгляда
направляет задумчивость капель зигзагом к земле,
в неопрятную влагу февральского всхлипа
под подошвами пляшущих жизнь человеческих ног.
Эта кашица снега, песка и поваренной соли,
с ртутью белых фонарных столбов и бензиновых радуг -
эликсир от бессмертия.
Вряд ли смогут надежду стеречь
на нечаянном лезвии лужи
абрис черной сосны над землёй
и луны любопытный монокль
в шестигранной оправе неясных тревожных предчувствий.
Жизнь фонтанчиком бьет из затылочной косточки в небо
затихающий пульс.
Пуля влипла по пояс, расплавила юбку в лобовую изнанку.
Реальность
во всех перебуженных выстрелом пташках
разлетелась, как дрожь разразилась по каплям тумана.
Только голубь урчит одинцово за желтым окошком.
Подмосковье прижалось к теплу выхлопного комфорта.
Хорошо, что не надо подписывать кровью бумажек -
это чисто формальность
(опять Тарнаторе?),
оферта.