Страна поэтов и художников.
Приют нешибко опальных русских интеллигентов,
переживающих отеческую критику от царя или правительства
в гостеприимных объятиях
горячих ценителей высокого искусства.
Здесь всегда есть, кому утереть
твои справедливые слёзы обиды.
Следующим утром нам бегом показали Тбилиси:
там внизу – Кура,
тут на горе в ресторане – Хванчкара,
а на том берегу – купола,
это – турецкие бани.
Ты знаешь, я слышал, –
влез мне в ухо нахальный сосед, –
что в бане грузинки бреют друг-дружке спины.
Потом два часа свободной прогулки по ароматному рынку.
Теплые воды Лагидзе, – сладкая радуга,
пойманная мутным гранёным стаканом.
Самые престижные в 80-х автомобили -
чёрные Волги ГАЗ-24,
носились по городу на запредельных скоростях,
не замечая красных светофоров,
распугивая прохожих, выскакивали на тротуары и газоны,
воя клаксонами так,
что по знойному воздуху расходились волны,
которые можно не только увидеть, но и потрогать.
Вдарили по подреберью струны канатной дороги.
Осторожней, маэстро, с роялем.
Каплей солёной со скал:
Грибоеда везут.
Только тут
можно понять и принять, как родной
этот серый приземистый город,
это – гнездовье ворон,
эту – орлов молчаливую высь.
Зацепился я там головой за натянутый провод
и вишу до сих пор
и смотрю зачарованно вниз.
В затрапезной гостинице, возле обшарпанных пальм
в городке неприметном тогда…
О, влюбленность моя! О, Телави!
Сотня мелких домишек,
растущих в свои погреба,
потому, что нельзя строить выше,
согласно советским порядкам.
В погребах тех – вина океан –
пробуй годы любые со дня сотворения мира
на терпкость и сладость,
ароматы дымка, чистоту родника, горечь горных полыней.
Погреба, уходящие вглубь на века.
Есть на вкус, до сих пор, даже то,
чего нет на земле и в помине.
Будет вам и бахча, и луна,
и сарай, и фонтан.
Испробовав сухого в бутылках ноль восемь по 69 копеек,
которыми было уставлено все на прилавках единственного гастронома в городе, мы восхитились ценой, но не качеством напитка «Сухое белое вино», для приличия, украшенного в углу этикетки грузинской загогулинкой, вензелёчком, напоминавшим чахлый листик лозы.
А настоящих лоз тут было, аж до самого горизонта,
который бы длился и длился, завиваясь вокруг Земли,
не встань на его пути неприступные горы Кавказа.
Зелененькие такие, ровные рядочки, как этикетки на бутылках ноль восемь.
Послушавшись совета бывалых –
в первый дом не заходить,
мы сразу постучали во второй,
где гостеприимный хозяин, ни о чем нас не спрашивая,
лишь хитро высовывая глаз из-под седого уса,
жестом поманил в погреба,
где уже росился щедро нарезанный сулугуни,
истекали сиропом ломтики помидора,
розовели пушистые персики.
Мы пробовали и пробовали,
дегустировали и дегустировали,
пили за внучку в Москве,
за племянницу в Улан-Удэ,
за папу жены, погибшего под Берлином,
за маршала Жукова,
за товарища Сталина…
Проснулись утром,
в номере, на столе, две трехлитровые банки –
одна красная, другая белая.
О, Телави! О, любовь моя!