В нашей туристической группе
женщины, в основном, были преклонные,
с той незамысловатой формой туфель,
которая, ну, никак не предполагает
какой-нибудь искорки в других частях.
Потому и по лицам скользилось легко, как по облаку.
Но были две сестрички! Щечки с ямочками,
в глазах колокольчики.
В истомном возрасте – только рвать.
И мы с соседом как-то сразу их заприметили.
Он вертлявый студентик какого-то институтика
и туристический гид по совместительству,
я юноша, чуть больше года как из-за школьной парты,
краснеющий от фантазий.
Они в нас тоже глазками цап-царап,
но похмелье и график перемещения по достопримечательностям
тем утром лишили нас приятного знакомства.
До вечера, сестрички.
Ненавижу экскурсии по замечательным местам и доисторическим весям.
Часа два везут по жаре, бормочут переломные даты,
повторяют нафиг не нужные памяти великие имена,
пересказывают вранливые сюжеты из путеводителя,
сочинённого редактором какой-нибудь районной газетёнки,
выстреливают гороховым стручком из автобуса в пыльную обочину,
обувают в байковые тапочки,
чтобы не поцарапали наборные паркеты,
водят табунами перед портретами, выпучивших зенки,
напомаженных и разодетых, черт знает в какую парчу,
бархаты, шелка, кружева, вуальки
скучнейших на вид особ разного пола.
Словно мне есть дело до того, как и в чём позировал,
пусть самый распрекрасный, воевода лет 300 назад.
Достаточно, что знаю, как сейчас выглядят выдающиеся люди:
фото старцев из политбюро на каждом углу каждого города СССР.
Крутишься, вертишься, потеешь, тупеешь,
думаешь: когда же это кончится, ёж вашу мать!
В то утро повезли и нас по музейному маршруту.
Я было приготовился к угрызениям безобразной тоской,
как надо же – экскурсоводша – грузиночка лет тридцати,
с выкрашенными пергидролем озорными кудряшками,
орлино надломленным носиком,
и жарким, улыбающимся, белозубым ртом.
Вот, думаю, есть чем полюбоваться.
И взглядом, бесцеремонно так, вожу по всем местам.
А места, надо признаться, только разжигают воображение.
И там изящно выпукло и здесь тревожно колышется.
И надо же так, что я сижу на первом сидение, а она - напротив,
и слушаю, слушаю, глаз не спуская.
Она искоса на меня чирк ресницами, но тут же вся выпрямляется,
чтобы слова не забыть.
Так и мчимся, пронзенные молниями взаимного интереса.
Шалунья, ножку на ножку и, как бы нечаянно,
по подошве моей сандалеты скользит туда-сюда
острым носиком своей туфельки.
О грузинские женщины!
Сколько же в вас огня! Как же чувственны ваши прикосновения!
Привозят нас к древнему замку, которому бесконечные тысячи лет.
Скала. Крепостные стены из каменных глыб.
Заходим в храм.
Фрески, и правда, не новодел –
потертые, намоленные, жесткие,
лица святых суровы и воинственны.
У алтаря высоченный, готически щуплый батюшка,
два тощих монаха в черных рясах
и наша туристическая группа из двенадцати человек.
Рядом со свечным подносом – картонная коробка
из-под сухого вина за шестьдесят девять копеек,
с надписью, намалеванной шариковой ручкой
с усердием, аж до второго слоя бумаги:
«Для пожертвований».
И вот, стоим мы в блаженной прохладе храма,
внимательно слушаем пение батюшки
то ли на латыни, то ли на грузинском,
как, вдруг, туристы расступаются.
Поворачиваюсь.
В церковь входит огромного вида грузин
с двумя шустрыми спутниками,
вихляющими подобострастно чуть позади центральной фигуры.
Не крестясь, не кланяясь,
она движется прямиком к заветной коробке,
вынимает толстенными пальцами
купюру немыслимого достоинства
из пухлого бумажника
и бросает ее в коробку.
Туристы в шоке.
Батюшка поперхнулся на полуслове.
У тетушек в глазах и нежность, и восхищение,
готовность помолодеть лет на тридцать
и отдаться тут же, под сводами.
Тело разворачивается и чинно удаляется.
За ним и вся наша кампания, как зачарованные.
А я замешкался.
Тут, один из прихлебателей:
к коробке – шасть,
купюру – хвать,
и на выход,
к своему господину.
Вот, думаю, грузинский понт,
который дороже денег.
А вы мне: Печорин, Печорин!
Вечером, вернувшись в гостиницу,
мы только было отважились на знакомство
с сестричками, как нашу туристическую группу
торжественно приглашает на пир
с шашлыком и хинкалями
некий таинственный покровитель прекрасного,
всю жизнь мечтавший встретить в Телави
путешественников из столицы нашей родины Советский Союз.
Грузинское гостеприимство предстало в том самом упитанном лице,
ошеломившем русских дам в божьем храме.
Его щедрый живот, мог вместить трёх овечек разом.
Он был неразговорчив, улыбчив,
и нежно прижимая к сиськам
счастливых сестричек,
шептал: солнце, красавыца ты мои.
В тот поздний вечер туристы, навеселе, но в полном составе вернулись в гостиницу,
а утром прильнули к окнам.
Вчерашний хозяин пиршества напротив парадного входя в гостиницу
между двух пальм, позолоченных восходом,
обнажив мощный торс,
умывался из шланга, тянущегося от пыльной фуры,
на цистерне которой красными буквами значилось: ВИНО.
Он пыхтел, жмурился, хлюпал подмышками,
брызгался, тряся шевелюрой,
подставлял лицо солнцу,
лучезарно улыбался и глядел высоко в даль
из-под крылатых бровей
взором полным благородства и любви
ко всему прекрасному.
Сестрички, заливаясь колокольчиками, выбежали на улицу.
Оставшиеся четыре ночи они в гостинице не появлялись.
Их доставил прямо в аэропорт жизнерадостный друг на своем виновозе.
Когда я спросил его для истории:
- Как вас зовут, уважаемый?
- А ты хто такой, - кашлянул он, глядя в сторону приземляющегося ТУ из Ленинграда.
- Поэт, - говорю.
- Хе-хе-хе. Ну, тогда я - маэстро Любов...
О, Телави!